«Библиотека Просперо» | Òåêñòû ïðîçàè÷åñêîé ëèðèêè

введение группа изданное события тексты галереи музыка см.также контакты

Òåêñòû ïðîçàè÷åñêîé ëèðèêè

Ìàðèíà Äåñíà «ÊÀÃÎÐÚ»

Марина Десна

КАГОРЪ.

ОСЕННИЕ АЛТАРИ

I

Реквием Реликвий.

Яромудрое время течёт златоносною жилой…
К золочёной иконе я медной касаюсь стрелой,
И подобие звука, как серебра ополоник,
Расшевелит вола и сердце кремнём разворотит.

На подворье прозрачном зачарованный рыцарь кружится.
Пахнет временем спелым и тайной, уже обнажиться готовой.
Томный ангел взлетает и – поднимает ресницы,
И стенает на дыбе откровения алая стая.

Это век золотой потроштит тошнотворность спиралей,
Человеческий звук издаёт – поцелуй ритуальный.
И по средним векам, как дозорник правдивый и трезвый,
Пилигрим собирает уроки – реликвии крови.

Колесница и ладанка, сердце и книга с опалом,
Золочёный Христос на распятии и власяница,
Амулеты любви и зернистая стёганка хлеба,
Талисманы религий и хитрая дура сестрица.

Это игры тепла и солёного ветра сплетенья:
На горящее горе Библий эхо рубинами злится.
Тихо капает кровь венозная из Зазеркалья,
И мышиные розы соловьёв и воронов душат.

Запределье зеркал - ведометры скорости света –
Вяжет мудрости душ и мутит виноделье.
Эволюция страха над перестрелками кружит,
И крошатся дубы, и камень стаёт драгоценным.

Это день серебра и толчёного золота яков,
Что хрустят хороводом хребтов над долинами ночи.
Столкновение дней и божеств,жеребьёвок и лаков;
Перспектива огней, вызывающих агонию печени.

Ворожит мурава: ритуальные сны-реликвии.
Выливает кагор на стекло и врачует ножичком.
Лики светлых отцов рыжекудрую к жизни приговаривают.
И лежит этот нож как ненужный стяг утра туманного.

II

Гром Колыбельный. Век Золотой.

Полногрудные рельефы золотых буддийских барабанов
Звуком огненным просчитывают жизнь и смерть.
На осеннем котле погашается колокол мести.
Онкология времени жрёт золотистых икон завитки.

Синеглазый монгол, которому эпос расписывал плечи,
Вместо яблок постные яйца жуёт, направляясь во храм.
На ковровой звёздной дорожке вызывает невесту,
Прижигает калёным железом родительский сказ.

Превращаясь в свечу, арабская лошадь гребёт километры,
Тигры, львы и драконы тянут время за неучтённую нить.
Над разрытой землёй чёрным солнцем звучит абиссинская песня,
Соловьи одиночество заливают водкой горячей тоски.

Ритуалы,обряды и эпосы, шелковистая нить мифологий
Вышивают драконов на китайских домашних халатах,
Прибегают весталки к русалкам и просят напиться,
Сумасшедшая женщина бродит в поисках алых цветов.

Это век Золотой, где влюблённые в тайну народы
Лечат тайнами дочек и улыбаются безднам.
Великаны сторукие просят прощения у древности крови,
И не знают любви, и живут по подземным законам.

Кто-то спелый и горький вбирает в себя праосновы,
Начищает таблички законов и гению яд подливает.
И жара прозревает, пишет сказки и складирует стоны,
И былинных коней обувает в поцелуйные подковы.

Златоглазый буддизм с христианином горя не знают,
Ведь знамёна религий запрятаны в будущих храмах.
Совершенен дракон, и прозрачное бремя сочится,
И не знает дочурка, что плакать не сладко, а горько.

Великанша грядёт на коне по языческой пашне,
И бездельем томится, и тайною мукой желаний.
Одинокая ива пишет горького счастья страницу,
И цветёт мандрагора, и смоковница горит корундом.

И со всех колоколен видно драгоценное дерево счастья,
Философский дымок чертежи инженерные метит.
Разноцветные розы вышивает жена сорокалетняя,
Колыбельную гром меднотелый записывает в тетрадку золотую.

III

Золотое Весло. Гондла.

Там, где сны разбивают гитару о бронзовый склеп искусства,
Чепурится Любовь цвета бриллиантовой зелени,
Кто-то тёмный читает архитектонику загробного мира,
Но девчонку-бутон не тревожит миф грехопаденья.

Согласилась она прогуляться в золотой гондоле,
Совершенно не ведая, что такое ладья призрачного счастья,
Что обманут её и опустят в кубические воды Стикса,
И придётся ей испить чёрно-белого коньяка Леты.

А пока венецианский костёр воды ведёт её к солнцу,
Она обнимает руками дорические колонны свободы,
Набирает полную грудь покоя, готовясь стать кариатидой,
И рисует индийскую звёздочку посреди бровей ветхозаветных.

Вот и книга раскрыта – Божественная comedia смысла…
И за тридцать лет она ни разу не накрасила губы.
На буддийский берег перекинута античная дорожка коромыслом,
И египетский плач колосится, и соборная икона у саркофага.

Византийские речи и плечи и глаза рареаза газели.
Итальянские маги назовут это, смутясь, - кватроченто.
Голосистый народ создаст свадебное слово Боттичелли,
И она родит ребёнка и останется одна навеки.

Есть река золотая, но ещё не дали ей музы названья,
И вообще о ней не спорят даже ведуны и ведуньи между собою.
Я её называю исторической сказкой золоченья,
Ведь она расчёсывает табуны и раскрашивает церкви.

Эти речи понятны тому, кто лечился водами Леты,
И забвение составляет его суть, его плач, его плен и горечь.
И Любовь принимает сан гетеры и ходит босиком охранять Акрополь,
И согревает руки на морозе у алтаря ранней весною.

Пахнет яблоком взорванным на полях душистого лета,
И мечи забывают, что такое вздутая линия горла.
Горностаеву шубку впервые примеряет обнажённая королева,
И поэт Казанова спускается в малиновый девичник.

Ведь садовник приготовил нам дивные подарки изобилья:
Ядовитою женщиной можно быть и среди белых лилий и алоэ,
Жить не только шахматной верой, но и цветущим движеньем,
И оправдывать свой мир и мир земной слезами многоточья.

IV

Время Белого Льва.

Тебя приглашаю прогуляться по курганам арийским:
Выясняю условия сходства нашего с тобою прарожденья.
И индийская ночь родинку мне прижечь благославляет,
В ней заклятье – не рожать от тебя благородного ребёнка.

Нам передали скифы по венам врождённое меридианом раздолье,
Синеглазых грифонов срезала татаро-монгольская сеча.
Ты родился в рубашке бело-зелёного цвета и знаешь с пелёнок,
Как погладить алого грифа и как захохотать лисицу.

У тебя первородство льва, стеснённого собственным предназначеньем,
И павана в движеньях, и во взгляде – любовь тореадора.
Твоя плотность мышленья допускает проектировать храмы,
Русый ветер волос позволяет сравненье с ковыльною степью.

На каких параллелях зачиналась любовь твоих орфических предков?
По какой струне ударяли волхвы, на рождение тебя благославляя?
Ты оправдываешь случайно разбитые чаши и вериги юродства,
И советуешь вождям, какие сорта для рейнского вина лучше.

На Артуровом застолье не ты сидишь во главе среди равных,
Но твоя рука – ход голубоцветного миннезанга.
Это ты объясняешь причину выпавшей карты и приветствуешь пики,
И просишь вместо обеда молока, полыни и мёда, и запаха ореха.

Я тебя расчешу – словно выполню условие тантрической встречи,
И солёный арахис поджарю в печи, и самшита в букет добавлю,
Вылью за порог воды – чтобы ты до века вернулся,
И тебя вдохновляла на речи нашей ночи белая голубка.

Эти гимны поют весталки и время играет на струнах арфы,
На загробных лугах покрываются пыльцою хрупкие асфодели,
И встревоженный старец речёт со страницы библейской искрометно,
Что приветствует наши с тобою будущие воскресенья.

На призывы мои слетаются горлицы и советуют помолиться,
Улыбаются птицы и звери, повернувшись клювом к зелёной селене.
Пусть томятся костры – очаги степных первопроходцев-народов,
И зелёною свадьбой заправляет чародей во тьме дубравы.

Соберутся друиды в бежевых одеждах и придумают анаграмму:
Нежно-белый узор для рождения нового государства.
Я нанесу этой ночью его на груди твоей зелёную карту,
И загорюсь детским смехом и новые ростки помечу.

V

Ночь Венеции.

Золотая голубка , свет и дети составляют суть кватроченто.
Ты смеешься сатанинским смехом и зовёшь меня в чертоги Казановы.
Я уже не дрогну сердцем – ведь любовь наша почила,
И осталась нам разве что ночь на пути смертоносного карнавала.

Эти камни знали проклятья и каблуки родового благородства,
И на них опускались ангелы, чтобы сдать экзамены нового закона;
Золотили пращи, вышивали имена и подливали себе яду немножко,
Прозревая бессолнечной смесью как чашей бессмертья.

И спустилась статуя Венеции в короне на дно чёрного залива,
И художники сходили с ума, не зная, какую им выбрать тему:
Красноскользкие резцы и глаза с бриллиантом посредине –
Рисовало время костюмы для венецианского карнавала.

Мы прокуривали время среди музыки виртуальной и криков,
Проходили по кромке и на каждом углу пили яд совокупленья.
Ты в который раз объяснил мне суть лезвия и дань самоубийства,
Что заглядывала мне прямо в глаза Истина в тёмной накидке.

Я измучилась твоим чёрным стремленьем и придумала новую книгу.
Я не знала, что любовь – это смерч и проказа ренессанса.
Это ты мне объяснил, что лето и Лета - в корне одно и то же,
Заставляя зазубрить на века, что нет красивее чёрного цвета.

Наши будни были похожи на ожерелье из чёрных агатов:
Каждый камень, как чётка, готовил новый бред и новую тревогу.
Ты меня предупредил, что любовь твоя – праздник смерти и загадки, -
Я умылась родниковою водой и одела белую рубашку, как перед Богом.

Что теперь вспоминать – чернокудрое забвенье метки поснимало.
Я брожу по рынку времён и стараюсь возродить себе память:
Ясноглазые игрушки и подсвечники из меди –
Словно дар спасенья, тихими руками перебираю.

Так раскрасила трагедия алые губы затянувшегося прощанья.
Я тебе посвятила и книгу, и жизнь, и дар яснолунья.
Удивлялась, как ты вынимаешь на зеркало змеиную печень,
И казалось мне тогда, что тоска для тебя - только игрушка.

Так бродить наши тени в Венеции будут, наверное, вечно:
Ведь играли мы с тобой томным чадом и рождали рой для забвенья.
Это твоя серебряная монета лежит на дне синеющего залива,
Как тоскливая прапамять и примета музейного достоянья.

VI

Элегия Чёрных Эпиграфов.

Адуляр, гематит и карнелиан помнят всю историю крови.
И глазастые луны смотрят с колье на груди вакханки.
Ядовитые вороны насытились чёрных рубинов презреньем,
И подмешан порошок фианитов в гущу цейлонского чая.

Вызываю тебя, моё горе, на закатную беседу с пророком.
Эта нитка кораллов должна засиять – я готова к прозренью.
Заменю её плодами шиповника дней на тринадцать –
Путь она опустит в мою трапезу серп новолунья.

Выходили музы бродить вокруг поля асфоделей,
Собирали пыльцу на прозрачных мохнатых головках,
Отдыхали на лугу и разучивали песни для забвенья,
И сплетали нити судьбы для того, кто от смерти откупился.

По стране Аида чёрным кружевом несётся дремотная песня:
«Я зачну под осенней звездой и рожу тебе сына…»
На её вечный смысл дрогнули африканские губы богини,
Но ни одна из душ не проснулась на полях для состраданья.

Одиссей проведел умерших, чёрную овцу по глазам выбирая,
Опускаясь ступеньками ада для встречи с грядущим.
Молодая гетера приходила на могилу своей матери-гетеры,
И просила солнца любви, и оставила на холмике сливы.

Я люблю эллипсоиды нагрудные из изумрудов и гиацинтов,
Золотые подковы удачи на тризне весеннего распутства,
Троекратно осенённые лбы и опущенные веки с вазелином,
И засохшие чучела скорпионов на память о бессилии в пустыне.

Эти когти грифов мне поднесли индейцы за умение слышать,
Эти лилии крестили запахом русалки при ночном ветре,
Эти краски звездочёты подарили мне для ведической линии глаза,
А за этим райским столиком понимают другу друга Лилит и Ева.

Я прощаю, Аид, твоё равнодушие и линии священного уродства,
Гематитовая пашня подземной страны человеческого урожая.
Мне не раз приходилось в ужасе отклоняться от чёрных украшений,
На которых Ариадна нанизывает хризопразы рядом с авантюрином.

Праздник чёрной луны, чёрных роз и чёрного настоя хаоса,
Праздник олова, ртути и опальных звёзд, что не ведают рассвета,
Праздник мёртвой воды и суда серебряной кувшинки –
Только моллюск на океанском дне форфоресцирует сном тысячелетий.

VII

Элегия Алых Эпитафий

Бармы кармы горят новым виденьем эры наступающего века,
И червонное зеркало ещё послужит просьбам ясновидца,
Красный шлейф землетрясений вдруг приобретает голос,
И кровотеченье нашей разлуки ещё напоминает неземною болью.

Даже белые вороны зеленеют при виде красной вороны.
А она не унимается – она браслеты богине защелкнула.
Проповедует костры вулканов, чад вранья и демонизм поцелуя,
И по ветру звериных путей мчится на загривке у мустанга.

Я спускаюсь с тобой в дом ремесленников худощавых
По дорожке той, где у входа – сад: две оливы и два кипариса,
Прикасаюсь улыбкой и удивлением к фигуркам золочёным
И выспрашиваю у хозяина смысл их предназначенья.

На гранёных пряжках выбиты единороги, львы и рукояти -
Украшения эти , как хирурги, лечат серпом рукопожатья:
Здесь Изида к Гору прильнула, как к солнышку, по-матерински,
И быки, как с колонны Крита, смотрят человеческими глазами.

Это люди Лилит вышивают ей шлейф аметистами и полноглазием адуляров –
Драгоценное платье хоть как-то утешит первую жену Адама.
И Иштар довольна цветом звериных ворот – лазуритовым огнивом,
Так что суховей на этот раз раздумал разорить селенья.

Эту встречу в лабиринте придумала чернокосая богиня Геката,
Что стенаниями вышивает дорожку дыханий оглянувшегося Орфея.
Мы назвали нашу встречу с тобой - «Вишнёвая Герцогиня».
И двенадцать месяцев кивнули согласно на развязанный пояс.

Прозревает Гомер и записывает по воздуху третий эпос,
И влюблённый Шекспир разрисовывает Смуглой Леди венчальные кольца,
И рулон ностальгии катится по дороге вавилонского карнавала крови,
И леденеет Эльсинор, и Джульетта задыхается кровью.

Я ещё раз пройдусь по поэтике элегий алых эпитафий,
Оценю ритм пульсаций, где аорты заходятся стенанием сердца.
Меланхолия прислушается и поведёт бровью на песни ангелов на закате,
И ворона огнехвостая расхвастается своим царским опереньем.

Освящается акрополь судьбы внутренним светом тысячелетья.
Так грустит Богоматерь, что выпадают из гнезда соколята.
И слетаются стайками ласточки вить возле храмов гнёзда,
И говорит Архистратиг, что катастрофа – это только презренье.